Пономарев А. Оптина 12+

Журнальный гид

Пономарев Александр Сергеевич родился в 1970 г. в Москве. Окончил Институт инженеров водного транспорта. Работает в страховании. Публиковался в журналах «Бельские просторы», «Нева», «Сибирские огни», «Земляки», «Кольцо А», «Дрон». Финалист и лауреат ряда российских и международных литературных конкурсов, в том числе лауреат ХII Международного литературного конкурса им. В. Г. Короленко (2024). Живет в Москве.

Пономарев А. Оптина : повесть // Наш современник. – 2026. – № 2. – С. 8-39. 12+

Проза Александра Пономарева требует неспешного прочтения. Его герои много размышляют, общаются с другими людьми и пытаются стать лучше. Повесть «Оптина» заинтересует тех, кто считает себя православным.  Главный персонаж повести мучается бессонницей и по совету батюшки отправляется в паломничество в Оптину пустынь. Как там обращаются с паломниками – тема для отдельного рассказа. Но в итоге все эти хитрости и премудрости помогают ему справиться с недугом и обновленному вернуться домой.

Отрывок из повести:

Но все оказалось не так просто, как я себе представлял, и уж тем более не так быстро.

– На месячишко. В монастырь, трудником, – сказал отец Петр, скептически оценивая мой растрепанный облик. – Хотя какой из тебя работник сейчас... Поэтому всего лишь паломником. На экскурсию, проще говоря. Благословляю тебя на паломничество в Оптину пустынь, под Козельск. Каждый день причащайся, по святым местам ходи. Отдыхай, спи вволю.

У меня, решившего было, что дело уже в шляпе, аж голова закружилась от открывающихся перспектив. В самом что ни на есть плохом смысле закружилась. Так завертелась, что пришлось придержать ее руками, прислонившись к стене. Потому что где я и где паломник. Перед глазами почему-то явно, будто я смотрю на него в Третьяковке, встал «Странник» Перова. Я с ужасом представил себя таким же, как он, – с бородой, в рубище, немытым, нечесаным, одиноким. Месяц выстаивать каждый день по службе, а то и по две, жить не пойми где, питаться, чем Бог пошлет...

– Ты куда идешь, скажи мне,

Странник, с посохом в руке?

– Дивной милостью Господней

К лучшей я иду стране...

И ведь не возразишь. Точнее, возражать можно сколько угодно. Но бесполезно.

Потому что духовный отец, если он ко всему прочему еще и подвижник, то, как бы это помягче сказать... он мощь, он власть. Но не та, светская, что расположилась в высоких кабинетах. Главнее. Инструмент принуждения тут – не государственный аппарат насилия, а слово, точнее – благодать, с которой это слово произносится. Слово отца Петра – суть меч обоюдоострый. Скажет, как отрежет. Хочешь, не хочешь, а все равно по его воле выйдет. Убеждался не раз. Само сложится. Тут уже высшие силы работают.

Иметь такого духовного отца, оно и благо, и наказание одновременно. А еще труд. С точки зрения нашего мирского эго – это, естественно, наказание.

Поэтому блажен ты, если его благословение согласовывается с твоими представлениями о Божественном вмешательстве в твою судьбу. А если нет?

Короче, если он скажет тебе, мол, так, так и так, то можно даже не сомневаться – именно так, как он благословил, все и сложится. Не развернется, не отклонится в сторону, и соскочить с подножки уже не получится. Скажет: «Благословляю тебя в тундру на три года, пасти оленей и питаться ягелем». И поедешь, как миленький, жрать низкорослый кустарник. Сложится пасьянс твоей жизни именно таким образом и никак иначе. Ноги сами понесут. А если даже ноги откажутся нести, то все равно начальство в командировку зашлет.

Ладно еще тундра. А тут паломником в монастырь... Где-то там под незнакомым злым городом Козельском. Месяц.

И я принялся отчаянно готовить аргументы, чтобы отец Петр, проникшись моим незавидным положением, изменил свое благословение на более-менее гуманное.

«Итак, чем мы можем тут крыть? – лихорадочно принялся рассуждать я. – Ну, во-первых, кто мне даст отпуск? Точнее, это, во-вторых. Впрочем, отпуск, если честно, могут и дать, сейчас там от меня толку все равно ноль. Только как же тогда Пафос в мае? А Тенерифе в октябре? Но это все мелочи, по сравнению с самой главной проблемой – месяц жить духовной, ну, или околодуховной жизнью. Я в воскресенье-то два часа с трудом в храме выстаиваю, а тут целый месяц, каждый день, с утра до вечера. Упаси, Господи!.. Но ведь не буду я же отцу Петру обо всем об этом тут рассказывать. Так что, положа руку на сердце, крыть мне нечем».

Душевные терзания, наверное, как на экране телевизора, отразились на моем лице.

Отец Петр сжалился и, чтоб меня подбодрить, сказал:

– Поезжай, не пожалеешь. Там тебе все сразу будет, и Пафос, и Тенерифе. Научишься заодно хоть службу нормально выстаивать.

Я похолодел. Ну вот, начинается уже. Мысли читает.

Понимая, что вся моя жизнь и планы на ближайшее будущее катятся под откос, я, скрестив руки на груди, взмолился:

– Отец Петр, смилуйтесь, – взвыл я белугой, забыв про чувство собственного достоинства, – Христом Богом заклинаю, работа, жена, дети малые. Куда ж им без отца? Целый месяц в разлуке. Вижу свою убогость, осознаю свое ничтожество, но ничего с собой поделать не могу. Можно, я на один денечек скатаюсь, а? Но прям так, чтобы с раннего утра до самого позднего вечера, до самой последней звезды. Сутки. Честно. Не смогу месяц, сломаюсь. У меня язва, – канючил я, – мне специальное питание нужно.

Отец Петр посмотрел на меня и печально покачал головой.

«Да уж, – читалось в его взгляде. – Подвижник тот еще пошел нынче. Ох, измельчал. Раньше-то, было дело, народ пешком до Иерусалима добирался. Люди. Человечища. Богатыри, не вы...»

Но, видимо, так легло ему на душу смиренное признание мной своего недостоинства, что он сжалился.

– Хорошо, пусть будет две недели, – сурово сдвинув густые брови, сказал он. – Но тогда изволь под Новолетье уж. Это будет твоя жертва. Твоя лепта. Ма-а-ахонькая. Хотя какая ж это жертва? Новогодняя служба вместо алкогольного вашего угара и плясок срамных. Благодать...

– Ско-о-о-олько-ско-о-лько? Две недели? Но как же это, отец Петр? Две недели... Да еще под Новый год... Куда же это? Давайте так поступим: два дня. На все выходные. Сразу же после празднования Нового года, как только за руль смогу сесть. На Рождество давайте.

– Седмицу благословляю, не меньше, – не сдавался отец Петр.

– Ну хорошо, хорошо, пусть будет в Новый год. Три дня.

– Седмицу, я сказал. Ты что, глухой?

– Четыре. Четыре дня. Это много, поверьте, отец Петр. Это очень много. Я слаб, я жалок, я червь, – принялся бичевать себя я, подумав, что в первый раз самоуничижение принесло результат.

– Неделю, – упорно стоял на своем отец Петр.

И тогда я вспомнил из Евангелия, что Петр по-гречески – это Кифа, то есть камень. А вспомнив, сник – дальнейший торг был неуместен. Впрочем, при таких обстоятельствах неделю – это я еще удачно себе выторговал. Смирение помогло.

– Ну, что ж... Только день отъезда и день приезда идут в зачет. Я ведь правильно понял?

– Бог с тобой, вымогатель. Благословляю тридцать первого туда, а на Рождество сразу после службы обратно. Но только уж учти, буду за тебя сугубо молиться все эти дни, с тем чтобы ты раньше не сбежал.