Шапиро М. Бюстик 12+

Журнальный гид

Макс Шапиро (род. в 1966 г.) – программист, переводчик, прозаик. Публикуется с 2023 года в журналах «Аврора», «Всемпоэзии», «Нева», «Эмигрантская лира», в альманахах «Крылья» (Луганск; диплом за лучшее прозаическое произведение 2023 г.), «Теплые записки», сборниках издательства «Перископ-Волга». Победитель в номинации «Проза» литературной премии «Антоновка 40+» (2024). Живет в США.

Шапиро М. Бюстик : повесть // Звезда. – 2026. – № 1. – С. 7-45. 12+

Максим Шапиро более известен как автор социальной фантастики. Его цикл рассказов о планете Мирра 2010 года до сих пор хвалят читатели. В повести «Бюстик» все реально и узнаваемо. Молодой, талантливый, начинающий художник из провинции пытается покорить Санкт-Петербург. Продвижению способствуют благожелательно настроенные учителя и даже работник полиции. Есть и любимая девушка, до уровня семьи которой юноше нереально дотянуться. Трудности появляются в момент написания портрета Сталина. Он должен получиться настоящим, как живой. А выходит бюстик…

Отрывок из повести:

В живописи важен баланс: убери художника – получишь гипсовую маску. Но и чрезмерное авторское самовыражение похоронит работу. Поэтому, полагаю, каждая картина Ван Гога – откровение, а на полотнах какого-нибудь Харламова Алексея… – только Харламов.

Я знаю. Я рисовал людей сызмальства. Я, собственно, и подался к тетке в Питер из с-кой дыры, чтобы писать профессионально. В Репинское поступать не пытался, конкурс в Рериховское провалил дважды – хрена лысого попадешь, если даже в задрипанное Рериховское принимают только мажоров и только по блату. В шестом году угодил на срочку, а когда вернулся, пошел в Университет транспорта на мостовика. Библиотека роскошная, не с-кая замухрышка, где мы с брательником после школы торчали, – стадион. Учиться было не напряжно, так я там оттягивался.

Не случись семинара Вениаминова, стал бы неплохим проектировщиком, а чертежником – выдающимся: видел тело конструкции, что рентгеновский аппарат грудную клетку.

С Вениаминовым дело было так. Он крутил семинары «для желающих». Деньги брал немереные. Я говорю тетке:

– Варенька, душечка, дай денег на семинар сходить. Нужда – кушать не могу.

– Да где ж, злыдень, их найти! На хлебе и воде сидим из-за твоих семинаров.

– Вениаминов классы портрета ведет. Не дашь – умру, сама ж будешь мучиться.

Она сдалась наконец, сунула мне в сердцах тысячу. Больше, мол, нет, и не проси. Тетка шила на заказ, деньги-то у нее водились. Но тысяча – это два занятия! Хрен с ним, пошел все ж, что мне терять-то?

Вениаминова моя мазня заинтересовала. На втором занятии подходит, разъясняет, показывает, строго так говорит:

– К следующему вторнику этот черепной перекос исправьте.

– Я бы, Петр Сергеевич, с большим удовольствием, да денег нет на следующий.

– Так вы что, с тысячей на шестимесячный семинар пришли? Зачем?!

– Наслышан о вас. Попробовать захотелось. Хоть краем глаза.

Он плечами пожал, отошел, но после занятия меня задержал.

– Вас как зовут?

– Андрей.

– Надеюсь, вы понимаете, что мое время не бесплатное?

– Понимаю. Претензий нет.

Он помрачнел, встал, прошелся. Высокое лицо в седой рамке волос обрело некую отрешенность: звонок пришел не вовремя, и вот он решает, ответить или плюнуть.

– Хорошо, – обернулся, – до июня бесплатно. Оригинально пишете. Но вы должны обещать, что это позволение останется строго между нами.

Я был настолько обескуражен, что даже спасибо не сказал. Промямлил, что, мол, верну, когда найдутся средства.

– Бросьте, какие средства у человека в драных кедах в феврале! Я вас не ради денег оставляю. Будете работать, платить не придется, – он прихлопнул эльгрековской рукой по столу.

Я наконец выдавил из себя спасибо.

– Идите, – сказал он, – жду через неделю.

Разумеется, я – молодой дурак – на все, кроме вениаминовских заданий, забил и провалил весенний семестр в паровозной альма-матер. А Вениаминов, правильный мужик, потребовал, чтобы я подавал в Репу, и протащил-таки меня к себе на кафедру.

– Вы, молодой человек, доверительно сообщил он после зачисления, – чудовищная прорва. Мало того что пришлось из-за вас в деканате ругаться и трех бездарей взять бесплатно, так еще и на лапу попросили. Этак, господин Чичанов, с вами по миру пойдешь.

Хорошее у него лицо, зацепительное. Узкое, длинное, высокие скулы, под широкими бровями такие глубокие глазницы, что веселый взгляд светит словно из-под навеса. Весь седой, аж до треугольного подбородка под академической порослью, и древняя шевелюра… не самая густая, но есть. А вот руки я бы и сейчас не взялся писать. Слишком… виолончельные. Пальцы даже в покое напряженные, тем более когда берут кисть или карандаш, или уголь и начинают работать. Такие не просто изобразить.

Я, конечно, полез благодарить, будущие средства сулить, но он отмахнулся.

– Ладно, ладно, уважаемый Франсиско де Лусьентес. Станете придворным портретистом, будете кормить старого учителя, а теперь пойдем-ка хряпнем по рюмашке. Угощаю.

На третьем курсе в мастерской появилась Маша. Вот уж кому Господь с горкой насыпал: сядет и за одну пару шедевр начирикает. Живет в ней врожденное чувство нюанса. Неудивительно, она ведь родилась от любви света и тени. Ну вот озеро поутру такое… не скажешь какое. Ветра вроде нет, а поверхность движется, колеблется, переливается под одеялом тумана, за которым набухает заря, заливает туман золотым светом, проступает огненными бликами, рвет горячими лучами. Так и лик ее вечно текучий – вспыхнет, задумается, загрустит, снова улыбнется; будто тени облаков бегут по лугу – роса то сверкнет, то погаснет.

Мягкий подбородок, улыбка Будды, челка эта глупая - ну зачем, если открытый лоб так красив?! Круглые скулы придают каждому отблеску чувства оттенок нежности… И взгляд оливковый и серый, и зеленый – неуловимый, непереносимый, печальный и смеющийся сразу. Сколько набросков я ни делал тайком, никогда не удавалось мне заставить ее застыть на бумаге. А вот она все могла.

Бывало, придет модель – черты размытые, блеклые, ни характера, ни даже изъянчика – стена, блин, оштукатуренная. Мы карандаши ломаем, а Маша поднимает портрет за час. Из ничего! Из воздуха! Из бликов каких-то, намеков, сообщающихся пятен разной тональности; материала как такового нет, так она его отсутствие напишет. И главное, верно схвачен образ: очевидно не выражен, неявен, но есть, проступает, точно силуэт холма сквозь облако. Я так не мог, да и никто не мог, разве Вениаминов, но у Вениаминова более фундаментальный рисунок - он классик. Меня мое бессилие до колик бесило. Я – тяжеловес, порхать не умею, легкость виртуоза нарабатывал набросок за наброском – прям старатель на приисках.

Маша носила просторные наряды: в мастерскую – здоровый плотницкий комбез с дюжиной карманов, в мороз – шубу на два размера больше, а наступил май – огромные яркие сарафаны парашютом, вопиюще синие пиджаки невообразимые, туфельки античного фасона. Стремный прикид, но – стоило ей зайти в вагон, тряхнуть рыжей гривой – затихал народ: спустилась в метро тысячеликая Ева.

Она порой брала меня на этюды: «Пойдем, Чичаня, сфинксов рисовать». Я шел послушно, хотя какие сфинксы, если она рядом. Порой так тянуло к ней – хоть в Неву прыгай. Она будто не замечала, но однажды спрашивает:

– Ты почему меня все время рисуешь?

– Потому что не выходит.

– Дай взглянуть.

Я протянул ей альбом. Она листает; то рассмеется, то нахмурится, а я вижу, что не напишу никогда это лицо изменчивое и манящее, словно живой воды родник. Руки эти белые быстрые не напишу. Она и есть – главный петербургский сфинкс с зашифрованной улыбкой, которую без вселенского кода не разгадать.

– Похожа, но не я, – Маша вернула мне альбом.

– Знаю.

– Не горюй, Чичаня, я и сама себя нарисовать не могу. Не удержать воздух.

Я шагнул к ней.

– Можно… если им дышать.

Она вдруг затихла по-осеннему, осветила меня серо-зеленым взглядом.

– Не стоит, Андрей. Я девица из профессорской семьи, дядя – и вовсе академик. Не примут они зятя из С., будь он хоть трижды самородок, – она задумалась. – А на Джульетту я не потяну.

После того разговора я с Машей больше на пленэры на ходил. Без меня желающих хватало. Да и не до сфинксов стало – из Репы поперли.

Преподавал там историю искусств один ублюдок, охочий до студенток. По-хорошему, следовало бы его посадить, да иди попробуй. Ректорский протеже – фиг тронешь. Вот кто-то ему яйца и отбил и нос заодно погнул. Внешность это не сильно испортило — он говнюком и с прямым смотрелся. Однако подал в суд, вмешались менты… В общем, вызвали на допрос меня.

Прихожу к следаку прямо из мастерской. Какая рожа! Нос широкий, глазища выпучены, на башке жесткий ерш, ушищи торчат локаторами, а вот подбородок мелковат для такого перца. Впечатление, будто сняли тыкву с бахчи для хеллоуинского фонаря, все дырки по размеру вырезали, а снизу недоработали: аккуратненький этакой ротик получился. Он говорит: «Садитесь, гражданин Чичанов», – а у меня руки дрожат от желания сию натурищу запечатлеть.

Я сел. Он представился:

– Капитан Гаврилов.

Ну ясно, что не Голицын. Я взмолился:

– Товарищ капитан, позвольте ваш портрет нарисовать. Поразительное у вас лицо, на бумагу так и просится.

– Во время дачи показаний?!

– А что? Уставом не запрещено, значит, можно.

Бычьи глаза вдруг улыбнулись:

– Валяй! Но только чтобы ого-го-го, а иначе сам знаешь – пожизненное без права апелляции.

– Согласен!

Выгреб из папки бумагу с причиндалами и начал лихорадочно запечатлевать, пока капитан не передумал.

– Где вы находились в семь вечера второго ноября? – начал он.

– В «Белой лошади» бухал. А что?

– Профессор Иванцов был избит двумя неизвестными в парадной своего дома. Доставлен в госпиталь с тяжкими телесными повреждениями.

– Понятно, что этим должно было кончиться. Он девчонок спать с собой заставлял под угрозой исключения.

– Таких подробностей ни от кого не слышал, а вот вы на подозрении.

– Почему?

– Потому, что открыто ему угрожали.

– Тогда вы подробности все-таки слышали.

– Заявлений на противоправные действия Иванцова не поступало.

– Понятно, что не поступало. Девчонкам страшно: сразу выпрут, да и стыдно.

– На данный момент пострадавший – Иванцов, вы на подозрении.

– Товарищ капитан, повернитесь чуть вправо, пожалуйста.

Он сдвинулся.

– Короче, не бил я этого мерзавца. Еще чуть правее, пожалуйста.

– Вы свидетелей можете предоставить?

– Полпотока.

– Двух достаточно.

– Так на меня дело заведено?

– Пока нет.

– Товарищ капитан, еще пять минут не шевелитесь, почти закончил.

Я быстро дорисовал портрет, залепив ему майорские погоны для верности. Отдал. Он взял, поставил на стол, отошел.

– ты засранец! Экую свинью намалевал, да еще в майорском чине. Но похож. Молодец, однако.

Тут эта туша заразительно захихикала, а потом и загоготала – пацан нашкодивший, ей-богу. Отсмеялся, говорит:

– Зачетный портрет! Оставишь?

– Можно.

– Спасибо, парень, утешил. А девчонок этих мне найди.

– Зачем?

– Дерьмецо из одного профессора повыжимать.

Он написал что-то в блокноте, вырвал. Отдал лист мне.