Клевко В. Моя первая Ева 16 +

Журнальный гид

Виктория Игоревна Клевко родилась в Минске. Окончила Белорусский государственный университет иностранных языков (английский и французский языки). Основала литературную гостиную в историческом доме в Минске, где проходят камерные встречи с писателями, художниками, артистами театра. Автор романа «Вырай» (2025), который вышел на белорусском языке в издательстве «Мастацкая літаратура». По роману поставили спектакль в Национальном драматическом театре имени Янки Купалы. Роман «Вырай» попал в длинный список премии «Лицей» (2024). Лауреат Национальной литературной премии LitUp (Беларусь, 2024). Живет в Минске.

Клевко В. Моя первая Ева : повесть // Москва. – 2026. – № 5. – С. 27-84. 16 +

У Виктории Клевко не так много написано книг, но сразу определился авторский стиль: очень мало диалогов, четкая сюжетная нить повествования, живописная и увлекательная драма в отношениях персонажей. Главная героиня повести «Моя первая Ева» с детства живет в стыде и ожидании. Стыд за собственное нежеланное появление на свет у очень юной матери. И ожидание любви и внимания от нее же. Все это на подсознательном уровне не дает ей забеременеть, превращая любовь к мужу в ледяную пустыню.

Отрывок из произведения:

Страх – первое, что почувствовала моя мама, когда узнала, что беременна мной. Страх и стыд. Стыдно быть незамужней и беременной. Страшнее только остаться одной с ребенком. Да и до свадьбы не беременеют – залетают. Неприлично это, а моя мама – приличная женщина, хоть ей всего восемнадцать. В тот день, когда сомнений почти не осталось, она написала папе записку, в которой сообщила неожиданную новость, извинилась перед ним, на всякий случай попрощалась, ведь в залётах виновата женщина, и на скорой уехала в районную больницу – открылось кровотечение. Беременность увидели не сразу, а когда увидели, было слишком поздно. И полетели стаи упреков, и все во всем виноваты, а ваша дочь... а ваш сын... и куда все смотрели... наигрались в любовь, и что делать теперь... рожать... нельзя рожать... убить грех, даже и не думай... и все-таки подумай... раньше думать надо было... и как с этим жить потом... а как с ребенком на руках одной жить потом, ни работы, ни образования... но что-то делать надо... время идет, само уже не рассосется.

Время шло, само не рассосалось, наоборот, росло с каждым днем, становилось заметно соседям. Мама грешила на папу, что вскружил голову, на судьбу, что так несправедлива, потому что кто-то направо и налево, а она первый раз, ладно, второй. И сразу такое. Мама винила неточные аппараты УЗИ, которые тогда только появлялись, ведь если бы чуть раньше увидели, а сейчас... а что уже сейчас! Но я-то знаю, дело не в технике. Я просто пряталась, потому что мир не безопасное место, и меня здесь не ждали.

Мамин страх оказался заразным, я подцепила его уже во время родов, когда спустя двое суток схваток в самый ответственный момент я забыла сделать вдох и закричать. Тогда я впервые почувствовала, каким неприятным местом может оказаться мир, когда в нем нет мамы. В меня вставили кучу трубок, подключили к аппарату, который дышал за меня, и оставили под искусственным солнцем один на один со своим неуправляемым телом. Когда я научилась дышать самостоятельно, мне вернули маму и надежду, что жить в этом мире не так уж и страшно. Иногда я в это верю, а когда не верю, снова забываю дышать.

Первые пять лет своей жизни я не помню. Первые пять лет жизни у нас был папа. Настоящий папа, тот самый, что во всем виноват. Точно виноват, но не точно был, потому что об этом у нас дома не принято, а папиных фотографий в доме не осталось. У меня сохранилось только одно воспоминание, которое то ли воспоминание, а то ли видение, что хотелось бы развидеть, забыть, но никак не выходит, оно занозой впилось в память и гноится там уже тридцать лет и четыре года, если не больше, если не с самого начала моих времен, когда были на земле только папа и мама и жили они в райском саду в любви и благости, пока однажды не согрешили, потому что до свадьбы грех, и сад тот превратился в двенадцать метров квадратных в бабушкиной хрущевке на первом этаже, где родилась я, а потом и сестра, потому что снова недосмотрели, и откуда спустя пять лет изгнали папу, и отправился он скитаться по свету в поисках прощения, которого нет ему и не будет до скончания дней его, потому что мама не простит, но, может быть, Бог простит, потому что Бог всех прощает, и даже папу, хоть он и во всем виноват.

* * *

Мне пять, и весь мой мир – двор, окруженный пятиэтажками в небольшом городке под Минском, где мы жили с бабушкой и сестрой. Обычный двор - скамейки, каштаны, коты. Необычная в нем только гора. Вернее, горка, совершенно обычная, но опасная. Так говорит мама. Поэтому мне туда нельзя, ведь как только я туда взберусь, непременно скачусь с нее кубарем, сломаю себе руки-ноги-голову, попаду под машину и вообще порисуй лучше мелками вот тут вот рядом со мной у скамейки. На горку нельзя, нет, даже не проси. Бабушка говорит, что на горке весной первыми появляются волшебные желтые цветы, они лечебные, бабушка мне их показывала в книге лекарственных трав. Смешные такие, лохматые, на солнце из моего букваря похожие. Одна сторона листа мягкая, бархатистая, как бабушкин шерстяной платок, в который я люблю укутываться и дышать ее воздухом. Вторая – прохладная, гладкая, как нос у кота во дворе, которого мне тоже трогать нельзя, потому что они все блохастые и лишайные, могут поцарапать-укусить-проглотить, а то и бешенством заразить. Коты тоже под запретом, как и волшебные цветы, которые я вживую не видела. Видела похожие, обычные, что растут во дворе, но те, горние, не видела.

И вот я сижу рядом с мамой у подъезда, в стерильно-белом сарафане, на нем нет даже ни одного следа от одуванчиков, даже намека на пыльцу нет, потому что одуванчики вообще-то не отстирываются, а сарафан этот с таким трудом бабушка достала по знакомству в универмаге, а после меня его еще младшей сестре донашивать, поэтому сижу смиренно и рисую волшебные цветы, которые никогда не видела. Мама покачивает ногой коляску, в которой спит сестра, туда-сюда слоняются соседи, останавливаются, здороваются с мамой, какая хорошая, послушная девочка у вас, не то что моя Анжелка, та вообще сорвиголова, ни секунды покоя, а ваша умница, сидит себе тихонечко, рисует, никого не трогает, не ребенок – золото, подарок для родителей, тьфу-тьфу-тьфу на нее, чтобы не сглазить. Темно-брово-глазо-головая соседка уходит, а мама на всякий случай приподнимает подол моего платья... Фух, булавка на месте, рисуй, рисуй, моя умница, не отвлекайся.

И я рисую на асфальте волшебные желтые цветы, которые обязательно насобираю, когда вырасту, и сделаю из них лекарство для бабушки, чтобы у нее наконец перестало болеть сердце за нас и она смогла забраться со мной на эту гору, а не на ту, куда она постоянно собирается, под березу к дедушке, когда они с мамой ругаются. На ту гору меня тоже не пускают, потому что детям нельзя, даже к своему дедушке, даже просто посмотреть, это не обсуждается. Вот вырастешь и тогда делай что хочешь, а пока на порисуй лучше мелками вот тут, на асфальте, главное, платье не выпачкай.

В шесть лет весь мой мир стал резко большим, потерял границы, расширился до бесконечности и даже дальше – я научилась читать. Я быстро складываю буквы в слоги, слоги в слова, читаю все, что попадается под руку, всю нашу скромную домашнюю библиотеку, все бабушкины программы телепередач, добралась даже до книги лекарственных растений, прошлась от акации до ясеня и обратно, но нет книги интереснее той, что бабушка однажды привезла мне из большого города. Серьезная книга вместо несерьезного медвежонка, потому что у меня и так достаточно игрушек, да и я его все равно порву, потеряю, сломаю, испорчу, я все порчу, а вот эта книга – это тебе не игрушка, она для меня и сестры, но ей пока рано, а мне уже можно, но очень аккуратно, не дай бог порвешь или, чего хуже, нарисуешь что-то в ней, большой грех. Обещаешь? Обещаю. Книга-подарок, книга-открытка, вся такая праздничная, ярко-голубая, как апрельское небо в мамин день рождения, вся такая приятная на ощупь. Прохладные, гладкие страницы не шелестят, аккуратно опускаются одна на одну, ее даже не получится быстро пролистать, ее хочется разглядывать, изучать каждую иллюстрацию на каждой странице, не книга – одна сплошная иллюстрация к жизни, но я сейчас это все равно не пойму, вот подрасту и тогда все сразу осознаю, а пока просто читай каждый день – и будет тебе, то есть мне, то есть всем нам, хорошо. Всем, кто читает эту книгу, всегда хорошо. И я читаю про небо и землю, и светила на небе, про птиц, рыб, скотов и гадов. Бабушка, а почему они гады? Как тебе сказать... Так Бог назвал их. Бедные гады, не хотела бы я, чтобы меня так называли. Разве это хорошо? Обзываться совсем не хорошо. Глупое дитя, лучше больше читай и меньше задавай вопросы, на которые никто не знает ответ, возможно, однажды сама все поймешь, а пока читай, не отвлекайся.

И я читаю про сотворение хорошего мира, и про первую Еву, непослушную Еву, как Анжелка с третьего этажа, но такую красивую Еву, с длинными золотыми волосами, совсем как у моей куклы Евы, вот бы мне такие, но у меня не такие. Я читаю и решаю сотворить свой мир и заселить его своими игрушками, мир в нашем доме, в нашей комнате, под одеялами и подушками между табуретками, настоящий игрушечный дом, с крышей и стенами из пледов и подушек, здесь и кухня, и спальня, и кровать для медвежонка сестры и моей Евы, что папа привез из Польши, только моя lalka Ewa, потому что я первая, его первая, первее меня только та Ева из голубой книги. В моем мире хорошо. В моем мире есть место для всех – и для папы, и для мамы, и для нас с бабушкой. Мы с сестрой трудились весь день, чтобы построить наш дом, чудесный дом, вот и обрадуется мама, когда увидит, как хорошо мы придумали. Но это не хорошо, это что такое вообще, вы ничего лучше придумать не могли, не дом, а свалка какая-то, и чистые одеяла прямо на пол, и ногами на подушки, не дети — свиньи, немедленно уберите это все, пройти негде. Иначе... Не надо иначе, но мам, что мам, вот что мам. Это наш дом. Это и мой дом тоже, и я хочу, чтобы здесь было чисто, а не убирать за вами постоянно. Убирайте все, кому сказала, считаю до трех.