Тхоржевская М. Наша Таня громко плачет 16+

Журнальный гид

Родилась 15 января 1960 года. Окончила Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (1984). В 1984-1989 – актриса Молодежного театра на Фонтанке. В 1989 году актриса переехала в Швейцарию, где вышла замуж за актера Дана Винера. Они создали свой театр для двух актеров. Автор многих текстов, подводок, инсценировок и пьес.

Тхоржевская М. Наша Таня громко плачет : повесть // Нева. – 2026. – № 6. – С. 9-41. 16+

«Пришла пора, она влюбилась…» – эти строки Пушкина как нельзя лучше характеризуют характер и поступки главной героини повести. Татка и ее друг Геннадий – эта пара для всех знакомых и близких казалась неудачным союзом, но крепко держалась на Таткиной жертвенной любви. А чем больше приносится жертв, тем ценнее становится приз. Ничто не могло заставить Татку отказаться от Геннадия, никакие его измены. И только время расставило все по своим местам, принеся успокоение.

Отрывок из повести:

Ей сказали, что его видели с «бабой». Когда? Вчера. Днем. Часа в четыре. На Подьяческой. Всё видели добрые люди. От людей не скроешься. Да и город маленький... А он говорил, что идет на похороны друга, с которым вместе служили в ракетных войсках под Мурманском. Геннадий там один раз чуть не отморозил руку: варежку потерял, а мороз – пальцы к металлу приклеивались, и друг достал из-за пазухи припасенный самогон и растер Геннадию руку, а потом они по очереди одну варежку на двоих носили. И эту варежку он, Генка, никогда не забудет. Друг жил один, далеко, где-то на Ржевке, пил по-черному от невостребованности и одиночества. Жил-жил да помер от инфаркта. Стоял у плиты, жарил яичницу и трах-тарарах – сердце. Так и умер. Яичница сгорела. Соседи почувствовали запах дыма, вызвали пожарных, те взломали дверь, нашли друга. Генка врал вдохновенно. Может, сочинял, а может, пересказывал где-то когда-то слышанное. Татка переживала, сочувствовала. Хотела с ним пойти на похороны, но он отговорил, сказал, что только армейские друзья будут, что кладбище Южное, куда не доехать, и у Татки пропадет весь день, и вообще ходить на похороны незнакомых людей странно. Ушел один. А потом позвонил, что поминки. А потом, конечно, исчез, и до сих пор его нет, и неизвестно, где он. Татка уже каменела: опять напился на поминках, и теперь запой – три недели держался, три недели! – она уже стала надеяться, что он что-то понял и взял себя в руки – а тут, оказывается, «на Подьяческой». Татка представила себе эту «бабу», наверное, красоты неимоверной, с длинными волосами, высокой грудью, бровями вразлет. Потом разозлилась и нарочно представила ее себе с кольцом в носу. Потом поняла, что ей совершенно всеравно, с кем он – не в том дело, что он ей изменяет, а в том – что обманывает. Пошел на похороны. Она еще на рынок заехала, четыре астры купила - он же забудет, не сообразит. И он взял цветы как само собой разумеющееся – взял! Сообразил. Наверное, выбросил один по пути, а остальные подарил «бабе». А может, так и принес ей букет, и они вдвоем смеялись над доверчивой Таткой. Она пошла на Подьяческую. Знала – не нужно! И так – дура дурой, а станешь посмешищем. Уговаривала себя – и шла. Добралась до этой треклятой Подьяческой и начала мерить ее шагами от угла до угла. Точнее, от Фонтанки до канала. Доходила до углового серого дома и в панике бежала назад, кожей пыталась почувствовать – из какой парадной, из какого двора он появится. Битых два часа... И он действительно появился. И был не один, а с... Господи! Татка, конечно, не красавица: и ноги коротковаты, и нос длинноват, и волосы жидковаты, и вообще все как-то «овато», всего чуть-чуть слишком много или чуть-чуть слишком мало, – но рядом с тем убожеством, которое шло рядом с Геннадием, Татка принцесса. Эта... тетка, с ежиком на голове и кривым носом, вдобавок хромала. Но хромала уверенно, крепко, по-хо- зяйски держа Генку под руку. Она пялилась на него зазывно, держала в зубах папиросу и выпускала кольца дыма искусно – через нос. Татка пошла навстречу. Пустота внутри обжигала. Генка ее заметил, разозлился жутко, это было видно, сказал своей «тетке»: «Погоди», направился к Татьяне. «Тебе чего здесь надо?» Она хотела сказать: «Я тебя жду», но язык одеревенел, а перед глазами уже плыло. Та, с папиросой, смотрела с презрением, смотрела победно. Наконец Татка выдавила из себя: «Это кто?» – «Вдова», – с ненавистью сказал Геннадий. «Чья?» – от изумления Татка даже перестала плакать. «Лехина». – «Ты же говорил, он один живет?» – «Думал, один, а оказалось, женат. Она к нему еще в армию приезжала.

Я ее тысячу лет знаю. Я не мог ее одну оставить, понятно? не мог!» – «А... теперь... пойдем домой?» – «Не-е, я с ней останусь. У нее никого нет. Ты что, не понимаешь? У нее мужа похоронили! Моего друга! Иди домой, иди отсюда. Иди! Все, я сказал. Освобожусь – приду». Отвернулся. Пошел к несчастной ухмыляющейся вдове, приобнял ее за плечи, они двинулись к каналу. На Татку не оглянулся. Если бы можно было умереть, когда захочешь, Татка бы умерла. Но жизнь – жестокая штука. Она отрубает хвост по частям.

Бабушка только вздыхала, когда знакомилась с Таткиными ухажерами. Разведку проводила боем: расспрашивала, что читает, где учится-работает, между делом – просила взглянуть на забарахлившую швейную машинку, но после ухода гостя грустно качала головой и добавляла, поджав губы: «И не дворянин...» Как-то Татка случайно услышала, как бабушка по телефону жаловалась приятельнице. «Смотрю на них и не вижу пары Тусеньке». Приятельница ответила что-то не по теме, потому что бабушка сердито крикнула: «И у меня наволочка пропала!», вероятно имея в виду все-таки прачку, а не «нынешнюю молодежь». Но даже со скидкой бабушкино столетнее отставание и большую близорукость Татка не могла в глубине души с ней не согласиться. И целуясь в подворотне с очередным романсеро думала про себя: «Не дворянин...» Где их взять – чтобы писали без ошибок, делали правильное ударение во фразе «ты включишь телевизор, а я поставлю чайник», чтобы читали «Иностранку» и «Науку и жизнь», чтобы не имели в семье членов партии и чтоб нос не картошкой и не уточкой. И чтоб не из грязи в князи. Бабушка боялась мезальянсов. Приводила как пример Наташу из «Трех сестер» и тетю Катю из Нижнего – та во время войны работала в тыловом госпитале, познакомилась с раненым, выходила его, замуж вышла, а он пошел после войны по партийной линии, чуть что, стучал по столу, кричал: «Я тебя посажу, дворянское отродье!», тетя Катя прекратила общаться со всеми родственниками - боялась и стыдилась, - потом он сошел с ума на почве антисемитизма, мог ни с того ни с сего наброситься на человека, но это ему сходило с рук, пока он не полез с кулаками на местного секретаря райкома партии, еврея, вот тут ему пригрозили забрать в психушку. Тетя Катя не дала, из дома его не выпускала, караулила, пока он в один прекрасный день не избил ее до полусмерти. Она оказалась в больнице, а его отправили в желтый дом, в буйное отделение. Тети Кати уже не было в живых, но бабушка все переживала, вспоминала каждый день и каждый день громко вслух ругала воображаемую Катю за то, что связалась черт-те, с кем.

Главной в доме была, конечно, бабушка. Передвигалась по квартире она в инвалидном кресле, ноги не слушались, но руками бабушка умела делать все: шила Татке платья, вязала свитера, вышивала монограммы на пододеяльниках и подушках, ставила на те же пододеяльники заплаты, крутила ручную швейную машинку «зингер», резала овощи, месила тесто, выковыривала шпилькой косточки из вишен для вареников. Еще бабушка очень любила петь, но не умела и втайне от всех писала стихи. Стихи были романтические, а иногда актуальные, гражданственные, про ненавистную советскую власть и про возрождение России. Стихи бабушка никому не показывала, но иногда забывала на столе листочек, и любопытная Татка прочитывала бабушкины закорючки, и кое-что даже запоминала наизусть.