Жданов А. Верка Гамильтон 16+

Журнальный гид

Александр Борисович Жданов – поэт, прозаик, художник, искусствовед. Член Союза российских писателей и Творческого союза художников России. В 1982 году окончил филологический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова.

Публиковался в журналах «Запад России», «Балтика», «Литературный Азербайджан», «Нева», «Берега», «Сибирские огни», «Великороссъ», «Метаморфозы», «Литературная Армения» «День и ночь», «Новый свет» (Канада), в Интернет-журналах «Твоя глава», «Бюро Постышева», в альманахах «Российский колокол», «Литера К», «Эхо», «Лира дружбы». Автор трех сборников стихов, четырех книг прозы, альбома живописи и графики и трех учебных пособий по истории изобразительного искусства.

Призер Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман – 2018» (диплом III степени), «Русский Гофман – 2019» (диплом II степени), Международного конкурса «Созвездие духовности – 2018» (II место), Международного конкурса «Армянские мотивы – 2019» (I место в номинации «проза» и II место в номинации «поэзия»), Международного конкурса «Диалог с жизнью – 2021» (III место), Международного конкурса «Большой финал – 2021» (II место) и других. Вошел в лонг-листы Международного конкурса «Золотой витязь» и Международного конкурса «Этноперо-2019», «Антоновка 40+ – 2020».

Жданов А. Верка Гамильтон : повесть // Нева. – 2026. – № 7. – С. 35-96. 16+

Небольшая коммунальная питерская квартира после приезда новой жилички по имени Вера наполняется слухами и домыслами. Любимый фильм Веры, «Леди Гамильтон», снятый в 40-е годы, – был просмотрен ею не менее 30 раз, и судьбу свою она придумывала с него, рассказывая всем о муже-адмирале и сыне-кадете. Поняв, что это выдумки, бдительные жильцы пишут доносы, надеясь отобрать у Веры жилплощадь.

Отрывок из повести:

После смерти бабушки Лиза Головина осталась совсем одна, и ей нужно было думать, как жить дальше. Средств к существованию практически не осталось, бабушкины украшения как-то нелепо утекли куда-то. Да что бы делала Лиза с ними?  Менять, продавать, торговаться она не умела. К тому же небезопасно это было: за спекуляцию могли не только арестовать, но и расстрелять. Лиза могла только преподавать – французский, немецкий языки, русскую словесность. Она и преподавала, правда, не детям, а взрослым: красноармейцам, рабочим заводов. Позже выяснилось, что она и музыке учить может. Тогда-то и пришлось овладеть, кроме фортепиано, еще и аккордеоном, что сыграло свою роль впоследствии: во время войны несколько раз выступала Елизавета Аристарховна в госпиталях. Словом, выстроила Вера для себя картинку.

Сама же она старалась не возвращаться в воспоминаниях в прошлое. «Что прошло, то прошло, – рассуждала она. – Буду жить с нового листа». Однако разорванную когда-то афишу выбросить не спешила, больше того, ей вдруг захотелось восстановить ее. За дело взялась основательно. Плюшевую скатерть со стола сняла, столешницу застелила газетами и разложила поверх них, как лоскуты, разорванные куски афиши. Передвигая и сдвигая их, восстановила вид бывшей афиши, но решила перестраховаться. Осторожно отгибая угол каждого куска, писала карандашом порядковый номер, чтобы не перепутать, когда афиша ляжет «лицом вниз». Аккуратно перевернула все бумажные лоскутки, соединила их, теперь оставалось лишь наклеить поверх стыков полоски бумаги. Вера уже готова была промазать их клеем, но остановилась. «Нельзя! Канцелярским клеем клеить нельзя! Со временем он разъест, разрушит бумагу», – вспомнила она. Пришлось бежать на кухню и заваривать клейстер из картофельной муки.

Еще горячим клейстером смазывала она полоски бумаги, наклеивала на швы, а когда все было закончено, накрыла раскрытой газетой. Теперь нужно было прижать чем-нибудь, хорошо бы книгами. Но книг у Веры почти не было, и она уставила стол пустыми кастрюлями, в ход пошел и знаменитый альбом. Как же ей не терпелось поскорее увидеть результат! Но она терпеливо выждала, а когда наконец смогла, убрав все лишнее, перевернуть афишу, очень расстроилась. Кое-где лоскуты съехали, где-то не получилось точно состыковать, и теперь казалось, что афишу избороздили шрамы. «Вот так всегда бывает и в жизни! – сокрушалась Вера. – Как ни старайся склеить разорванные отношения, шрамы всегда останутся». Вешать такую афишу на стену не хотелось, но и выбросить рука не поднималась. Вера скрутила афишу в трубку, перевязала ленточкой, которая осталась от коробки с конфетами, принесенной кем-то на новоселье, и убрала в шкаф. Потом подошла к окну, а там...

Снег. Он идет с утра. Метет, играет легкая метель. В детстве Вера любила подолгу смотреть на такое мельтешение снежинок, и тогда начинало казаться, что они, снежинки, не сыплются сверху, а поднимаются в небо с земли. Вот и сейчас они взлетают и кружатся. Как в детстве. А еще Вера подумала, что зимнее окно похоже на экран в кинотеатре: вокруг белым-бело, и на этой белизне темнеют дома, ходят люди, останавливаются друг перед другом, очевидно, разговаривают. Все, как в кино. Правда, кино это немое. Но ведь не беда! Разговоры можно и самой придумать. Так даже лучше!

Тем временем ветер утих, прекратили свой задорный танец снежинки. Теперь они не взлетали в небо, а опускались медленно и отвесно будто скользили по натянутым с неба на землю нитям. Скользят снежинки, опускаются на подоконник, засыпают его, засыпают посылочный ящик, который служит Вере холодильником. А ведь прав оказался Димка! Помогает холодильник этот продукты сберечь. Где этот парень сейчас? Куда занесла его солдатская служба? Осенью постучался к ней в дверь. Стоит на пороге, а стриженая голова на шар похожа, и уши торчат сильнее прежнего.

– Ты что, на зиму глядя, наголо постригся? – спросила его тогда.

А он стоит, переминается с ноги на ногу:

– Да я, того... В армию ухожу... Вы на проводы придете?

– Приду, если приглашаешь. И если тетка не прогонит.

– Не прогонит, не прогонит! Она тоже приглашает. Так и сказала передать...

Вот и Димка уже в армии, и снег за окном. Сколько же времени пролежала ее афиша разорванной?! И еще пролежит. Теперь уж свернутой в трубку.

Вера снова посмотрела за окно. Там, опасаясь упасть, семенила и смешно, как крылышками, взмахивала коротковатыми ручками Диана. «Моль. Как есть моль», – подумала Вера. С Дианой она после памятной стычки старалась не пересекаться. Если слышала из кухни ее голос, выжидала, когда Диана уйдет, и только после этого подходила к плите. Не хотела ни выяснения отношений, никакого-либо общения. Особого зла на нее не держала, даже после того, как услышала разговор Дианы с Грязновой.

– От мужа я не уйду, – долетело из-за закрытой двери. – Знаю, знаю, что гуляка – но не уйду. Две девочки у нас и обе любят отца. Знаю, что гулена. Но ведь как пустить все на самотек?! Виновный всегда бывает.

– Поэтому ты на Верку все перевела? – в голосе Грязновой уловила Вера нотки презрения. Слушать дальше она не стала и отошла от двери, а Диану просто вычеркнула из своей жизни.

Снег, снег за окном. Вера еще не утратила детского восторга перед снегом, еще радовалась ему. Но сейчас что-то грызло, что-то угнетало. «Неужели разговор с Улановой?» – подумала Вера, не заметив, что мысленно назвала ее по фамилии, з не ГПУ...

Уланова поджидала Веру после обеденного перерыва у фабричной столовой, глядевшись по сторонам, сказала тихо:

– Пройдем-ка, Проскурина, ко мне. Разговор есть.

Вера послушно пошла следом. В кабинете Уланова молча указала Вере на стул, молча подошла к столу, достала из ящика почтовый конверт, так же без слов положила перед Верой и постучала по конверту пальцем.

– Что это? – повернулась к ней Вера.

– Ты ознакомься, ознакомься. Занимательное чтение.

– Странное письмо какое-то. Печатными буквами. И без подписи.

– Анонимка это, Проскурина, анонимка. Потому и подписи нет. И печатными буквами. Почерк свой кто-то показывать не хотел. Но ты в суть смотри. Пишет, что несовершеннолетнего ты у себя принимала. Было?

Вера замолчала, сжалась и сидела, глядя в одну точку. Уланова встала сзади.

– Вы вот меня Гэпэушкой называете...

– Да, Галина Петровна...

– Будет, будет тебе юлить, – перебила Веру Уланова. – Называете. Я знаю.

Уланова села на стул рядом и накрыла своей ладонью руку Веры.

– Но я не ГПУ, я с тобой, Проскурина, как баба с бабой говорю. Не как председатель месткома. Говори, как на духу: было?

Опустив голову, Вера несколько раз кивнула.