Куренев А. Чанск 16+

Журнальный гид

Алексей Михайлович Куренёв – прозаик, член Союза писателей России (2024), член Совета по прозе Союза писателей России, заместитель главного редактора литературно-художественного журнала «Южный Урал» (2024). Окончил Ульяновское высшее военное инженерное училище связи (факультет радиосвязи), Самарскую государственную академию путей сообщения. Выпускник Литературных курсов ЧГИК (рук. Н. А. Ягодинцева).

Лауреат Второго областного литературного семинара «Сочинительный Союз». Автор публикаций на сайте Ассоциации писателей Урала и на сайте «Российский писатель». Автор публикаций в сборниках «Мир внутренний: литература, основанная на психологии» и «Царицын» (Волгоград. Издательство «Перископ-Волга», 2022).

С публикациями А. М. Куренёва можно познакомиться на сайте «Российский писатель».

Куренев А. Чанск : роман // Нева. – 2026. – № 8. – С. 70-173. 16+

На развалинах древнего капища в опустевшем Чанске – городе, который медленно умирает вместе с заводами, – неонацисты, взявшие на вооружение неоязыческие символы, провели кровавый ритуал. Но результат оказывается не такой, как они планировали: оживает древнее зло, начинается битва между силами Велеса и Перуна. Против сил зла выступают священник отец Алексий и археолог Андрей Соколов. Все это происходит в полуразрушенных заводских цехах металлургического комбината Чанска.

Повествование жуткое, но увлекательное, автор не скупится на эффектные сцены и описания. Кому в итоге удастся выжить – интрига сохраняется до самого конца.

Отрывок из романа:

Прохлада храма Святителя Николая обычно обволакивала отца Алексия, как умиротворяющая длань. Вековые стены пахли ладаном, пчелиным воском и старой, добротной лиственницей. Дом Божий был его убежищем от внешнего мира. Но сегодня благоговейный холод не приносил покоя. Он казался застойным, почти могильным. Воздух был тяжел, словно пропитан невидимой пылью отчаяния, летящей с обветшалых улиц Чанска...

Священник стоял на амвоне, перед иконостасом, старательно протирая мягкой, телесного цвета, замшевой тряпицей подсвечник. Движения были привычными, отточенными за три года служения, но сегодня они казались механическими, лишенными благодати. Тяжесть в душе давила на плечи, как влажный тулуп. Он был не просто священником - он был молодым человеком тридцати лет, когда-то полным идеалов семинариста, мечтавшего нести свет веры, утешать страждущих, быть маяком в житейском море. Реальность Чанска обрушилась на эти идеалы, как обвал в карьере. Городская разруха, закрытый завод, облупленные дома, пустые взгляды прохожих были лишь фоном. Гораздо страшнее была духовная пустота, которую он ощущал у многих прихожан. Они приходили по инерции, ставили свечи, крестились, но глаза их оставались потухшими, как окна заброшенных цехов. Молитвы звучали без сердечного жара, исповеди механическими - часто формальными, о бытовых грехах, но не о кризисе души. Он чувствовал себя сапером, пытающимся разминировать поле, засеянное апатией и безнадегой, но не знающим, где искать мины. И эта тихая, разъедающая душу пустота удручала его сильнее, чем явные пороки.

Отец Алексий перешел к следующему подсвечнику, его взгляд скользнул по лику Казанской Божией Матери в центральной части иконостаса. Старинная икона в потемневшем от времени, но все еще величественном окладе. Позолота на нем местами стерлась, обнажив темную медь, местами была исцарапана небрежными руками. Отец Алексий всегда чувствовал к этой иконе особую нежность. Лик Богородицы, несмотря на потемневшую олифу, излучал кротость и глубокую, всепонимающую печаль. Он поднес замшу, чтобы осторожно стереть пылинки с оклада вокруг нимба.

Руками, облаченными материей рясы, старательно вытирал пыль с позолоченного оклада мягкой тряпицей. Движения были механическими, мысли витали где-то далеко - в тревожных разговорах прихожан, в новостях о странных происшествиях. В памяти всплывали выцветшие страницы старых церковных хроник, которые он когда-то листал в семинарии: записи о «бесноватых» XVII века в соседнем уезде, о деревне, сгинувшей в Смутное время после того, как мужики «выкопали каменную бабу и понесли в село», о странной эпидемии немоты и ярости, поразившей приход в прошлом веке... Тогда это казалось диковинными суевериями. Теперь же каждая строчка вставала перед глазами с леденящей душу отчетливостью, как пророчество.

Подушечки пальцев наткнулись на что-то не просто липкое, а вязкое, мешающее движению руки. Отец Алексий нахмурился, наклонился ближе, щурясь в полумраке утра, еще не рассеянном полностью лампадами. Сначала он подумал, что это старая капля воска или смолы от лампады, застывшая на выпуклости оклада. Но нет. Источник был выше. Глубже.

С иконы, из уголка правой глазницы Божией Матери сочилась темная субстанция. Не слеза, не влага. Когда он попытался осторожно коснуться Лика, тряпица прилипла к иконе и стала неприятной на ощупь. Священник поднес замшу к глазам. На протирке расплылось пятно непроницаемо-черного цвета, как ночь без звезд, но с каким-то зловещим маслянистым блеском на поверхности. Алексий перевел взгляд на любимую икону - из глаз Богоматери медленно, неумолимо тонкой, тягучей струйкой стекала по старой, потемневшей темпере иконы, оставляя за собой жирный, блестящий след, контрастирующий с матовой поверхностью красок, смолистая жижа. И запах... Резкий, едкий запах серы - тот самый, что ассоциируется с преисподней, с горящими спичками и гнилыми болотными испарениями - ударил в ноздри отца Алексия, мгновенно перебив привычные, умиротворяющие ароматы храма. Ощущался еще и металлический привкус меди на языке, словно он лизнул батарейку.

Его ужас не был суеверным. Это был глубоко личный, пастырский, человеческий ужас. Чувство осквернения святыни, поругания самого дорогого и чистого. Его сердце сжалось, как от удара. «Плач Богородицы?» Нет. Ничего святого, ничего утешительного не было в этой мерзостной жидкости. Это было надругательство. Вторжение чего-то чуждого, грязного, враждебного в самое сердце его храма, его веры.

Из кармана рясы он достал небольшой ватный диск (он всегда носил их для протирания лампадного стекла или нечаянно пролитого масла). Рука его едва заметно дрожала. Священник поднес ватку к тонкой стекающей нити, стараясь осторожно собрать черную субстанцию, не касаясь самой иконы.

Ватка коснулась «слезы».

Не было взрыва, не было огня. Но произошло нечто ужасающе материальное и необъяснимое. Там, где чистая белая вата соприкоснулась с вязкими чернилами, она мгновенно потемнела, не просто пропитавшись, а будто прогорая изнутри. По краям соприкосновения вата обуглилась, превратившись в хрупкий черный пепел. Появился едва слышный шипящий звук, как от капли воды на раскаленной плитке, и крошечные струйки едкого серого дымка поднялись от места контакта к расписному своду. Отец Алексий отдернул руку, словно обжегся, глядя на ватный диск. Теперь это был омерзительный грязный комок, обведенный по краю пепельной каймой, пахнущий серой. Он уронил его на каменные плиты пола, где тот лежал, как маленький, тлеющий уголь ада, принесенный в дом Божий. Физическое доказательство того, что происходящее – не галлюцинация, не игра света, а реальное, материальное зло, просачивающееся сквозь краску и дерево иконы, способное обращать в прах чистоту.

Он замер, глядя на черную струйку, все еще стекающую из глаза Пречистой. Тяжесть в душе сменилась ледяным ужасом, пронизывающим до костей. Храм, его крепость, его убежище, вдруг показался ему осажденной цитаделью, стены которой истончились до предела, и враг уже здесь, внутри, оскверняя самое святое. И впервые за долгое время молитва, шевельнувшаяся было на устах, застряла в горле комом немого отчаяния.

Это был уже третий случай за неделю. Иконы «плакали» смолой. Вчера в маленькой часовне на самой окраине, где редко кто бывал, обнаружили, что лик Спаса на старинном распятии обагрился темно-красным липким налетом, как будто проступила настоящая кровь из-под краски. А еще отцу Алексию звонили прихожане. О старом псе Бироне, с детства тихом и ласковом, который вдруг вцепился в горло своему хозяину-пенсионеру во дворе, хотя тот всего лишь нагнулся налить воды ему в миску. Собаку еле оттащили, хозяин в больнице. Прививки у пса, как выяснилось, были все. О старухе Матрене из дома напротив храма, которая вдруг посреди дня начала выть по-волчьи, низко и жутко, и кидаться с кулаками на соседей, пока ее не связали мужики. Пожилую женщину, бормочущую про «рогатого», увезли в психушку. О вспышках немотивированной ярости у обычно спокойных людей - водитель автобуса, мужчина средних лет (Вадим Крутов - мелькнуло в голове Алексия, но он не был уверен), говорил о немотивированных приступах ярости за рулем, о том, что видит движение в лесу у дороги, которого не может быть. Чувствует, что «сходит с ума», чуть не устроил ДТП, ругаясь матом на пассажиров. Продавщица в магазине разбила витрину кулаком. Мелкие, но тревожные штрихи, складывающиеся в картину всеобщего помутнения.

Отец Алексий стоял перед «плачущей» иконой, тряпица бессильно повисла в его руке. Тяжесть в душе стала невыносимой. Он не мог молчать. Достав телефон, он трясущимися пальцами набрал номер владыки Антония, епископа епархии.

– Владыка, простите за беспокойство в столь поздний час, – голос Алексия предательски подрагивал. – Но здесь... У меня. У нас, в Чанске, происходит что-то ужасное. – Он описал «темные слезы» иконы, их вид, запах серы, обугливающуюся ватку. Пересказал суть самых тревожных исповедей: кошмары о шевелящейся земле и червях с лицами, о рогатой тени в углу, о приступах немотивированной ярости, о бешеной собаке и воющей старухе.

– Люди в панике, владыка! Это не просто страхи! Это что-то... необъяснимое. Злое!

Ответ владыки Антония был спокойным, отеческим, но в его ровном тоне сквозили отстраненность и легкое раздражение:

– Батюшка Алексий, успокойтесь, прошу вас. Не драматизируйте. Иконы стареют, смола – естественный процесс, особенно при перепадах влажности. Люди напуганы - завод закрывается, безработица, будущее туманно. Их сны и страхи – лишь отражение этих земных тревог. Молитва, пост, усердное служение, окропление святой водой - вот ваше оружие. Не раздувайте панику. Не давайте повода для суеверий и слухов. Доверьтесь Промыслу Божьему. Он не оставит свою паству. Все назидательно. Благословляю вас. – Связь прервалась...

Его тревогу не разделили. Его опыт, его чутье пастыря, видящего реальный ужас в глазах прихожан, не признали. Списали на нервы, воображение и социальные проблемы. Алексий опустился на скамью перед иконой. Он чувствовал себя не просто одиноким. Он чувствовал себя преданным. Оставленным наедине с нарастающим кошмаром. Его вера сильна, но теперь она сталкивалась не с абстрактным злом, а с его плотью – темной, непостижимой, реальной, что плакала смолой на иконах и убивала котов во дворе. «Демоны? – думал он, глядя на черную каплю. – Классическая, церковная парадигма была такой соблазнительной. Четкой. Были ангелы, были демоны, была вечная борьба. Но то, что он видел и чувствовал, не укладывалось в эти рамки. Демоны искушали, соблазняли душу. Нет, это слишком земное. Это было похоже на природную катастрофу. На прорыв плотины, за которой не адский огонь, а нечто древнее, слепое и равнодушное, как землетрясение или чума. Что-то не так с самой землей, с этим местом! Силы древнего зла!» - попытался он снова найти опору в привычных формулировках, но слова повисали в воздухе пустыми. Зло подразумевало выбор, волю. А здесь была лишь голодная, безличная сила. Вспомнились бабушкины сказки о леших и домовых, о духах болот. Он всегда считал их суеверием, проявлением языческого невежества. Теперь же ему казалось, что предки видели мир точнее. Они не придумывали демонов, а давали имена и форму стихийным, а порой и ужасным силам самой природы. И сейчас природа, оскорбленная, забытая, просыпалась. И его вера в Бога, любящего и личного, трещала по швам, сталкиваясь с реальностью божества совсем иного, хтонического, жестокого в своей безличности.

Отец Алексий чувствовал кожей: тьма сгущалась. Она давила на стены храма, на души людей, как тяжелый, гнилой туман, просачивающийся сквозь щели реальности. Он перекрестился, глядя на черную, мерзостную слезу, сочащуюся из глаза Пречистой. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас. Дай сил. Дай разумения. Что это на нас нашло?» Молитва шла из самой глубины души, но ответа, кроме давящей тишины и запаха серы, не было. Лишь ощущение пустоты, словно слова уходили не в небеса, а впитывались этой самой сгущающейся тьмой, как вода в сухую землю. Где же Твоя помощь, Господи? Вера боролась с холодной волной ужаса, поднимавшейся из желудка. Отец Алексий стиснул зубы, заставляя себя продолжить молитву.